Сергей Кремлёв

Россия и Германия: стравить!

 

(отрывок)

 

О том, что дала в смысле обогащения многих война, как всегда точно и просто сказал Ленин: “Американские миллиардеры были едва ли не всех богаче и находились в самом безопасном географическом положении. Они нажились больше всех. Они сделали своими данниками все, даже самые богатые страны. Они награбили сотни миллиардов долларов. И на каждом долларе — ком грязи от “доходных” военных поставок”.

 

Особое положение США выявлялось даже в такой детали, как характер народного питания. В 1915 году в воюющих странах приходилось следующее количество калорий на человека в день: в Англии — 2900; во Франции — 2749; в Германии — 2708; в России — 2514; в Австрии — 2486.

 

Американец получал 2925 калорий. Разница, вроде бы, не велика. Но если посмотреть на “животные” калории в этом рационе, то все становилось на свои места. В США их было 1054, в Англии — 975.

 

Немцы, французы и австрийцы имели в два раза меньше — 544; 544 и 456. Русский же видел мяса, масла, молока и яиц еще в два раза меньше — всего на 279 калорий. Не забудем и то, что неравномерность потребления в России была особенно большой.

 

Наибольшими были и экономические потери: к 1916 году Россия потеряла 60% того, что имела в 1913 году, при 15% потерях в Англии и 30% — в Германии.

 

Итак, европейцы (особенно — русские) пояса подтягивали, а американцы — распускали. Чем ожесточеннее шла вой на в Европе, тем жирнее жила Америка. Уже через полгода после первых крупных европейских сражений на оружейных заводах за океаном работали 50 тысяч рабочих вместо 20 в мирное время.

 

А вот как менялась занятость на американских верфях: в марте 1917 года (накануне объявления войны Германии) — 25 тысяч; во второй половине 1917 года— 170 тысяч; в 1918 году — уже 300 тысяч работающих!

 

Продукция пороховых заводов США выросла вдвое. Причем если раньше фунт американского пироксилина обходился французам в 20 центов, то теперь — в 65. Ллойд Джордж поразил парламент сообщением: только за полмесяца континентальных боев британская артиллерия выпустила больше снарядов, чем за всю бурскую войну. Как выросли при этом дивиденды британских и американских акционеров “лев” английской политики умолчал.

 

Прибыли, однако, становились все более неверными. Объявленная немцами подводная война то утихала, то усиливалась, и серьезно нарушала поток поставок в Европу через океан. И уже нельзя было оставлять ситуацию без прямого военного контроля. За тридцать два месяца войны золотой род ник очень уж забился железом осколков, костями солдат, головешками пожарищ и затонувшими судами. Источник иссякал, а народы начинали волноваться. “Деловая” Америка все чаще задумывалась: “Не пора ли?”...

 

Забегая вперед, скажу, что 3 февраля 1917 года Вильсон объявил о разрыве дипломатических отношений с Германией, а 6 апреля — и о состоянии войны с ней. Приходило время завершать ту войну, от которой США уже получили много... И завершать таким миром, из которого те же США получили бы еще больше.

 

Европейские фигуры за годы войны кое в чем поменялись. В конце 1916 года ушел Грей. Со стороны же Америки финал готовили те же, кто обеспечивал пролог. В 1902 году профессор государственного права, сорокашестилетний президент Принстонского университета Вудро Вильсон публично провозгласил, что США должны добиваться управления всем ми ром. Однако тогда на первые роли имущая Америка выдвигала первого Рузвельта, “посадившего “дерево империализма”. Сухощавого, нервного и до совершенства ханжеского, лице мерного и двуличного профессора-принстонца пока держали в резерве.

 

И лишь когда фундамент войны был заложен, капиталу США потребовались таланты не напористого Рузвельта, а воспитанного Вильсона. В 1912 году его делают президентом США, и он сразу же начинает создавать себе репутацию “миротворца”.

 

Описывая Вильсона, Тарле утверждал, что он “имел во внешней политике Соединенных Штатов юридически скромную, а фактически решающую власть”. Однако сам же через три фразы сообщал: “Он был деятельным орудием финансового капитала”.

 

Тот, кто обладает властью, не является орудием, а тот, кто служит орудием, не имеет власти. И поэтому Вильсон имел лишь широкие полномочия. Уполномочивать же его Большой Капитал мог только на войну. Тарле писал в 1927 году о Вильсоне так: “К мысли о возможности и выгодности войны для экономического и политического будущего Соединенных Штатов он привыкал все более уже с 1915 года, а особенно с начала 1916 года... Замечу, что и в германской, и в американской литературе до сих пор держится и такое мнение, что уже с самого начала мировой войны Вильсон считал вмешательство неизбежным”.

 

Последняя фраза нуждается, конечно, в уточнении — не “с самого начала”, а “задолго до начала”, не “Вильсон”, а “шефы и создатели Вильсона”, и не “вмешательство”, а “негласное и гласное руководство на всех этапах подготовки войны”. Прав да, такого уточняющего мнения не высказывал никто — ни в германской, ни в американской, ни в какой иной литературе... Можно лишь забавляться той лицемерной наглостью, с которой полковник Э. Хауз (мы с ним скоро познакомимся, читатель) в конце 1915 года мотивировал желательность-де “более активного участия” США в делах Европы. Он заявлял: “США не могут допустить поражения союзников, оставив Германию господствующим над миром военным фактором”.

 

Но прискорбно то, что эту немудрящую побасёнку всерьез восприняли даже солидные советские академики от истории, утверждавшие, что мысль о вступлении в войну на стороне Антанты возникла у американского капитала лишь в ходе самой войны, неблагоприятно складывавшейся для Антанты, и что президент Вильсон, мол, тоже лишь постепенно проникался этой идеей...

 

Вильсон был доверенным лицом непосредственно промышленно-финансовых магнатов, а доверенным лицом Вильсона (хотя, впрочем, и магнатов тоже) считался полков ник Эдвард М. Хауз — личный эмиссар президента в Европе в 1914-1916 годах.

 

Вильсон отправил Хауза за рубеж весной предвоенного года с миссией ответственной и деликатной. Официально провозглашалось, что задача Хауза — предупредить вооруженное столкновение. Фактически он должен был провести инспекцию готовности европейских держав к войне. Начать ее в случае их готовности было делом техники.

 

Уже в мае 1914 года Хауз писал Вильсону: “Наибольшие шансы для мира — это достижение согласия между Англией и Германией, с другой стороны, для нас было бы несколько хуже, если бы обе эти державы слишком сблизились”. Впоследствии архив Хауза был издан, но все самое существенное осталось, конечно, лишь в “архиве” всеведущего Господа Бога.

 

Первое издание Большой советской энциклопедии называет Хауза “Гаузом” и пишет о нем, как об “одном из интереснейших деятелей США во время президентства Вильсона”.

 

Техасский помещик, родившийся в 1858 году, полковник техасской милиции, он начинал как железнодорожный деятель, подобно Витте.

 

“Сам Гауз не стремился к занятию каких-либо официальных должностей, довольствуясь ролью организатора и закулисного советчика... При непосредственном участии Гауза составляется кабинет нового президента и проводится в жизнь ряд важных финансовых законопроектов. Основные интересы Гауза лежали, однако, в области внешней политики”... — на писано в 1-м издании БСЭ.

 

БСЭ сообщает также, что Хауз выступил “негласным по средником” в деле обеспечения нефтяных интересов США и Англии в Мексике, что он “заявил себя сторонником активного вступления США в мировую политику” и что “его называли негласным компаньоном (“silent partner”) Вильсона”.

 

Не знаю как вам, а мне эта характеристика кого-то до боли напоминает. Не барона ли Гольштейна? И случайным ли было такое сходство? Что до меня, то я убежден — нет, не случайным...

 

И Гольштейн, и Грей, и Хауз были схожи личностно. И поэтому их хозяева отводили им схожую — в силу их “серокар-динальских” черт натуры — роль.

 

Весной 1914 года, занимаясь негласной подготовкой войны, Хауз навестил Старый Свет. Порой задерживаясь в Пари же, он курсировал между Берлином и Лондоном, потому что без Лондона (это в Штатах понимали хорошо) войны не было бы. Так что тут нужен был глаз да глаз.

 

Добираться до России нужды не ощущалось — с ней проблем не было.

 

В Берлине же Хауз помогал английским партнерам американского капитала вводить в заблуждение кайзера относительно нежелания Англии ввязываться в европейскую континентальную распрю.

 

Между прочим, позже в своих якобы дневниках Хауз поведал, что, мол, в разговоре с ним 1 июня кайзер доверительно предлагал США и Англии объединиться против “русских полуварваров” и воевать их аж до Сибири... И ведь что обидно — даже у нас нашлись люди, готовые Хаузу поверить!

 

В Лондоне Эдуард Хауз действовал в активном согласии с сэром Эдуардом Греем. Обычно нелюдимый и мрачный, Грей с Хаузом был внимателен и, по признанию последнего, неизменно “очаровывал” его.

 

Близкий одно время к Вильсону, Уильям Буллит сообщает, что Эдуард Хауз питал к Эдуарду Грею “почти сыновнее доверие”. Если учесть, читатель, что Грей был на четыре года младше Хауза, факт подобной “любви” оказывается странным. Впрочем, оба были людьми “голубой крови”, так что и “голу бая” родственность натур не исключалась.

 

Странным выглядело и другое. 1 июня 1914 года Хауз действительно имел беседу с кайзером о желательности европейского взаимопонимания и мира.

 

Кайзер проект одобрил, и полковник отправился в Англию. Путь недлинный, но с Греем личный представитель президента могущественнейшей державы встретился (официально, во всяком случае) лишь 17 июня, причем “безрезультатно”. 28 июня в Сараево убит Франц-Фердинанд. А 3 июля Грей якобы передает Хаузу — почему-то через молодого дипломата Тиррела, что собирается сообщить кайзеру о мирных намерениях Англии.

 

В Лондоне был нормально аккредитован посол Германии князь Лихновски, имевший, естественно, шифрованную телеграфную связь с Берлином. В Европе начинает “пахнуть грозой”, и заокеанскому “миротворцу” нужно бы торопиться. Однако вместо того чтобы быстро известить кайзера о настроениях Англии через Лихновски, Хауз лишь... 7 июля пишет в Берлин письмо, попадающее в руки Вильгельма уже после австрийского ультиматума Белграду, то есть после 23 июля.

 

А через неделю начинается война. “Миротворческая” миссия себя оправдала. Через три дня после начала европейской бури — 4 августа — Вильсон провозглашает нейтралитет Соединенных Штатов и начинается прогрессирующее “объединение кошельков”. Причем, вопреки принципу со общающихся сосудов, по ту сторону атлантических вод они наполняются, а по эту — опустошаются.

 

За время войны Хауз побывал в Европе еще несколько раз, и каждый раз с “посредническими” миссиями, а вернее с новыми инспекциями теперь уже хода войны.

 

“Посредничал” полковник между англо-французами и немцами по тому же принципу, по которому сам сэр Эдуард Грей “посредничал” между немцами и русскими накануне 1 августа 1914 года. То есть вначале Вильсон через Хауза предлагал созвать мирную конференцию, угрожая в случае отказа Германии вступлением в войну США, а потом прикидывался колеблющимся и заявлял: “Мы, вероятно, посту пим именно так, но...”.

 

Подстегнутые этими “вероятно” и “но...”, немцы войну продолжали, а англичане стремились добиться военной победы, до того как США смогут рассчитывать на свою долю не только в качестве кредитора и военного поставщика Антанты, но и в качестве прямого ее союзника.

 

Америку это устраивало — опоздать она не очень-то боялась. США уже достаточно хорошо контролировали Европу, а Хауз здесь играл роль полномочного папского легата, соединяющего частные усилия посольств, миссий и агентств в одно целое.

 

Собственно, никогда не нюхавший армии “полковник” от носился, повторяю, к “бойцам” той же “когорты”, в рядах ко торой служили и Гольштейн, и тезка Хауза — Грей. Второе имя голубоглазого блондина голландско-британского происхождения было “Мандель”, а получил он его в честь ближайшего друга отца — еврея-коммерсанта из Хьюстона. Итак, проеврейские симпатии были обеспечены мальчику с колыбели.

 

Существенно и то, что зятем и советником Эдуарда-Манделя стал именно еврей доктор Сидней Мезес — автор ранних планов создания мирового сверхправительства и директор организации “Исследование”, готовившей материалы для Вильсона и американской делегации на будущих “мирных” переговорах.

 

В 1912 году Хауз написал программный роман “Филипп Дрю: Администратор”, где была глава с названием “Как дела ют президентов”. В романе технология была следующей. Его герои “наметили добрую тысячу миллионеров, каждый из которых должен был дать по 10 тысяч долларов”. “Лишь немногие дельцы, — говорилось в романе, — не считали для себя счастьем присоединиться к ним с завязанными глазами в деле охраны Капитала”.

 

В жизни происходило примерно то же, что и в романе. Один из тех, с кем автор “Филиппа Дрю” был тесно связан, ведущий сионист США раввин Стефен Уайз, в 1910 году публично вещал избирателям штата Нью-Джерси: “Во вторник мистер Вудро Вильсон будет избран губернатором вашего штата; он не закончит срока губернаторской службы, так как в ноябре 1912 года он будет избран президентом США; после этого его переизберут президентом второй раз”. Так оно и вышло.

 

“Он избегал гласности, обладая чувством циничного юмора, подогреваемого сознанием того, что он — невидимый и не подозреваемый никем, — не будучи богат и не занимая высокого поста, одним личным влиянием мог фактически отклонять течение исторических событий”, — так отзывался о Хаузе человек, знавший его хорошо.

 

Буллит, в то время сотрудник Вильсона, знал многое о ведущей закулисной роли Хауза и поэтому удивлялся, как “тот же человек мог столь заметно проявлять видимую субординацию”, что на заседаниях Комитета по созданию Лиги наций казалось: он “просто перевертывает листы партитуры для своего господина”. Знакомый портрет, читатель, не так ли?

 

Сам Хауз писал: “Очень нетрудно, не неся никакой ответственности, сидеть с сигарой за стаканом вина и решать, что должно быть сделано”.

 

Зигмунд Фрейд считал, что Хауз стал “заместителем” отца для Вильсона (который был на два года старше своего психоаналитического “папаши”).Что ж, во всяком случае американский президент заявлял: “Мистер Хауз является моим вторым “Я”. Он — мое независимое “Я”. Его и мои мысли - одно и то же”...

 

Тут, похоже, повторялась вывороченная наизнанку история с Эдуардом Греем, которого Хауз, превосходя годами, любил “сыновней любовью”.

 

Показательно, что журналист Джон Сильвер Вирек написал позже книгу “Самая странная дружба в истории. (Вильсон и Хауз)”... За консультациями к раввину Уайзу Вирек явно не обращался, иначе слово “странная” он бы не употребил.

 

Хауз еще в ранней молодости признавался, что всегда хотел иметь “своего” президента. Что ж, он получил “своего” президента и контролировал “своего” президента вплоть до конца Парижской мирной конференции после окончания войны.

 

О том, что контролировали и самого Манделя Хауза, можно, очевидно, и не говорить.

 

Золотой конвейер работал вовсю... Англия выкачивала золото из России, а Штаты — уже из Англии.

 

Но и прямые каналы возникали все чаще. “Нешнл сити бэнк” Рокфеллера открыл в России свои отделения. Проявлял активность Морган. В 1916 году на слушаниях в сенатской ко миссии по обследованию военной промышленности президенту “Нешнл сити” Вандерлипу было сказано: “Вы как бы взяли Россию как вашу сферу влияния, а Морган взяли Англию и Францию?”.

 

Однако то, чем занимались американские банкиры — предоставление займов нейтральной страной странам воюющим, международным законодательством было запрещено, и Вандерлип отмолчался. Но чуть не брякнул со злости на конку рента: “Да, Морганы укрепились именно там — через Ротшильдов”.

 

Впрочем, Рокфеллеры тоже использовали это “через...”, и тут, к слову, нелишне отметить, что, очевидно, с ними был связан дядя Троцкого по материнской линии, банкир и биржевик Абрам Лейбович Животовский.

 

Троцкий для русской революции — фигура чужеродная, даром что он действовал в ней очень активно. В конце концов Россия Троцкого от себя отторгла, но его феномен заставляет задуматься — насколько же многоходовыми могли быть антирусские комбинации.

 

В 1916 году в США был образован Совет национальной обороны. Американская привычка лицемерить сказалась и здесь, поскольку занимался-то этот Совет не обороной, а подготовкой к внешней войне. И было бы вернее назвать его Советом интернациональной агрессии.

 

В том же 1916 году Капитал обеспечил переизбрание Вильсона под лозунгами нейтралитета и воздержания от вступления в войну.

 

Режиссеры сработали грубо, но эффективно — на контрасте. Республиканцам было указано с пеной у рта требовать “вмешаться”, а Вильсон хорошо поставленным профессорским голосом вещал о мире. Ничего более хитрого для американских простаков в Америке и не требовалось. Однако уже скоро сотням тысяч (а потом — и миллионам!) из них предстояло отправиться в Европу.

 

Очевидец — большевик Александр Гаврилович Шляпников — интересно и разоблачительно вспоминал, как американцев психологически готовили к войне уже летом 1916 года: “Газеты вели упорную кампанию за выступление Америки, а Вильсон пока ограничивался нотами и миротворчеством. Однако уже в то время для всякого, кто хотел видеть, было ясно, что американские капиталисты готовятся к войне. Хитро и ум но обрабатывали они так называемое “общественное мнение”, подготовляли всякими способами милитаристское настроение и солдатчину. Церкви, манифестации, газеты, парламент, звездный полосатый флаг, театр, школа, кинематограф и т. д. и т. п. — все было пущено в ход, все проповедовало защиту “американского отечества”, требовало создания армии и флота.

 

Если стариков, пришельцев из других стран, мало трогала и беспокоила судьба “американского отечества”, то выросшее в Америке поколение, до школьного возраста включительно, живо откликалось на эту шумиху. В одном из рабочих районов мне приходилось видеть американскую бутафорию “Гибель науки” с нашествием анонимных врагов, разрушением городов и т.п. ужасами. И в этом пролетарском местечке дети с энтузиазмом встречали в каждом случае американский национальный флаг, неистово аплодируя”.

 

Заключал Шляпников приведенные им картинки с натуры выводом верным и резонным: “Крепко держит свою власть над народом организованный американский капитал”.

 

Так что переход от первого этапа — грома аплодисментов, ко второму — грому пушек, был делом чистой и уже тогда не плохо отработанной техники, впервые опробованной, как мы помним, в Англии...

 

 

 

ГЛАВА 8

 

Время разбрасывать бомбы,

 

время собирать выручку...

 

Да, с мировой войной Капиталу нужно было поскорее кончать. Советская Россия явно подавала “дурной пример”, попытки контролировать ее не удались, а попытки уничтожить с самого начала оказались очень уж неопределенными по своим конечным результатам.

 

С одной стороны, возникала опасность “большевизации” Европы, с другой — к середине 1918 года США уже почти обеспечили военное поражение германских конкурентов.

 

Пока, правда, лишь “почти”. Интересен случившийся в ходе войны эпизод, известный лишь со слов компетентного участника. Весной 1918 года немцы опять близко подошли к Парижу. Французскую столицу уже обстреливала дальнобойная (на 100 километров) “Большая Берта”, ее бомбили в ночных налетах бомбардировщики, можно сказать, на виду у всей Европы. Менее известным было то, что в Париже за бастовали 400 тысяч рабочих. Союзники были в панике. США тоже. Американские солдаты, только начав свои плавания к Старому Свету, могли ненароком опоздать. И вот тут-то “полковник” Хауз срочно обратился к влиятельному корреспонденту агентства Херста Карлу фон Виганду с поручением.

 

Виганд был не просто газетчиком — у него имелись серьезные связи, он дружил с кайзером. И теперь его собирались послать с особой миссией в Швецию, а оттуда в рейх для... вы работки предварительных условий сепаратного мира Европы и США с Германией!

 

Сепаратного — потому что тогда у Германии появлялась возможность возобновить наступление на Восточном фронте на Россию, теперь уже советскую.

 

Мира — потому что победа США могла рухнуть накануне победы.

 

Но немцы успехи наступления закрепить не смогли, а Клемансо сумел уговорить рабочих. Необходимость в посредничестве Виганда отпала.

 

Не войдя в исторические анналы, эта история с несостоявшимся миром не вошла, естественно, и в дневник “полковника” Хауза. Ее со слов Виганда вписал в свой дневник американский посол в Берлине в тридцатых годах Додд.

 

Профессор Додд в ее правдивости сомневался, потому что, мол, нигде о ней не читал. Еще бы! Это как раз и была та прав да, которая тает и бесследно исчезает в воздухе, как слова важного, но нигде не фиксируемого разговора...

 

А американцам пришлось, что называется, “пришпорить коней”. В мае на военном совете союзников в Версале союзные премьеры: английский Ллойд-Джордж, французский Клемансо и итальянский Орландо составили телеграмму Вильсону: “Положение крайне серьезно. 162 союзные дивизии должны сдерживать напор 200 германских. Без американских подкреплений минимум по 300 тысяч человек ежемесячно на победу надеяться нельзя”.

 

И Дядя Сэм начал посылать в Европу нужное количество голов — сотни тысяч жизней в обмен на сотни миллионов дол ларов. К осени в Европу отправляли уже по 330 тысяч солдат ежемесячно.

 

Реальное их участие в боевых действиях, к слову, было не таким уж и значительным, что подтверждают данные о людских потерях войск США. Основная их доля пришлась на период с июля по ноябрь 1918 года и составила 34 тысячи солдат и офицеров. Всего же безвозвратные боевые потери США со ставили около 40 тысяч человек.

 

Как и всегда, Америка не столько воевала, сколько “давила” психологически. Но давила она, нужно признать, с размахом.

 

В итоге Германия быстро утратила даже минимальные шансы не то что на победу, но и на более-менее почетный мир. И вот ведь как интересно получается!

 

Америка сделала все для того, чтобы Германия внешнюю войну проиграла. Америке был ни к чему рейх, угрожающий вначале оттоптать янки пятки, а потом и показать им спину.

 

И вот теперь, после того как Штаты почти уничтожили Германию, подрезав германскому Капиталу крылья, Америке же приходилось заботиться о внутренней политической победе этого Капитала над общим врагом — Трудом — и... сохранить при этом германский потенциал европейского противостояния на будущее.

 

Помощников из Старого Света в этих делах у Штатов хватало. Долларов тоже.

 

3 октября 1918 года в Германии, еще при кайзере, по указанию Вильсона было образовано “коалиционное” правительство. Глава — аристократ, принц Макс Баденский, но в состав уже вошли “демократы” Шейдеман и Бауэр.

 

5 октября это правительство обращается к Вильсону с просьбой о перемирии, на что 8 октября следует жесткий ответ. Фактически от немцев требовали капитуляции.

 

9 октября на заседании кабинета министр иностранных дел задает вопрос генерал-квартирмейстеру Людендорфу: “Может ли фронт продержаться хотя бы три месяца?”. Людендорф поправил усы и резко ответил: “Нет!”.

 

Людендорф потребовал перемирия еще 28 сентября. Но он имел ввиду именно перемирие, а не катастрофическую капитуляцию. Поэтому, когда Макс Баденский снесся с Вильсоном и немцы узнали, что им предлагают форменное самоубийство, гот же Людендорф настоял, чтобы маршал фон Гинденбург обратился к войскам. Седоусый маршал ответил: “Ответ Вильсона требует капитуляции, а потому для нас, солдат, неприемлем”.

 

Армия же продолжала разваливаться. Людендорф 26 октября подал в отставку, а 4 ноября в Киле восстали моряки.

 

9 ноября рабочие Берлина объявили всеобщую забастовку по призыву “Союза Спартака”.

 

10 ноября Вильгельм навсегда бежал в Голландию. Его личный друг директор “Гамбург Америка линие” Л. Баллин, узнав об этом, покончил жизнь самоубийством.

 

В Германии нарастал хаос.

 

В истории конца Первой мировой войны, как и в истории ее начала, ее хода, есть много мест не то чтобы темных, но скорее своеобразных. Например, чаше всего думают, что левый “Союз Спартака”, образовавшийся в конце 1916 года, был так назван по имени античного героя...

 

Может так, а может и не так. И может быть, все объясняется тем, что кто-то знающий вспомнил об орденском имени основателя мощного франкмасонского ордена иллюминатов Адама Вейсхаупта, потрясавшего Германию в конце XVIII века. Вейсхаупт у иллюминатов был “Спартаком”, историк Вес-тенридер — “Пифагором”.

 

“Вольные братья-каменщики” и люди, к ним близкие, всегда (а в XX веке — особенно) любили двусмысленности.

 

Посему сказать точно, тень какого Спартака чтили в Германии в 1918 году, теперь просто невозможно.

 

Во всяком случае многое в масонстве в начале ХХ-го века стало смотреться как-то иначе, чем ранее. Так Людендорф — уже после войны — громогласно заявлял, что в военном поражении Германии виновно франкмасонское влияние в армии.

 

Но в Германской армии оно было скрытым, а вот во французской нелояльности к масонству пресекалась открыто... А что же Россия?

 

Знаменитая Елена Кускова, жена лидера кадетов Прокоповича и сама видная кадетка, в глубокой эмигрантской старости написала воспоминания, в которых приоткрыла немного завесу таинственности: “Движение это (масонское. — С.К.) было огромно. Везде были свои люди. Князьев и графьев было много. Были и военные — высокого ранга. До сих пор тай на огромна. К Февральской революции ложами была покрыта вся Россия, Здесь, за рубежом, есть много членов этой организации. Но — все молчат. И будут молчать”.

 

Впрочем не будем углубляться в “масонскую” тему. Безусловно, масонство — наиболее очищенная от национального и конкретно государственного интереса форма организации “золотой” мировой элиты. И это — очень серьезный и давний фактор в политической истории мира. Масонство формировалось, вырастало, совершенствовалось и видоизменялось не один и не два века. Однако дело не в фартуках и мистике, а в кошельках и экономических интересах. Интересы Капитала вообще вненациональны, а точнее — наднациональны.

 

Но в Германии, в силу особенностей ее новейшей истории, капитал имел весьма выраженную национальную окраску.

 

И вот теперь осенью 1918 года этот национальный (по преимуществу) германский Капитал капитулировал перед Капиталом интернациональным.

 

А последнему рейхсканцлеру кайзеровской Германии принцу Максу оставалось лишь направить к победителям парламентеров.

 

Вечером 7 ноября 1918 года автомобиль германской делегации под белым флагом пересек линию фронта. Немцев посади ли в спецпоезд, и утром они уже подходили к штабному вагону маршала Фоша на станции Ретонд в Компьенском лесу. Фош руки им не подал и с отсутствующим видом полюбопытствовал:

 

 

Чего вы хотите, господа?

 

 

Мы хотим получить ваши предложения о перемирии.

 

 

О, у нас, — Фош издевательски развел руками, — у нас нет никаких предложений такого рода. Нам очень нравится продолжать войну.

 

- Мы считаем иначе. Нам нужны ваши условия прекращения борьбы.

 

— Ах, так это вы просите о перемирии. Это другое дело.

 

Компьенское перемирие еще не было подписано, а его условия уже ориентировали Германию на вражду с новой Росси ей. Статья 12-я предусматривала, что германские войска должны покинуть русскую территорию только тогда, когда “союзники признают, что для этого настал момент, приняв во внимание внутреннее положение этих территорий”.

 

Если кому-то было что-то непонятно, то публичные комментарии к “14 пунктам”, с которыми Вильсон выступил в Нью-Йорке 27 сентября 1918 года, все объясняли вполне определенно.

 

6-й пункт из 14, “озвученных” их “автором” еще 8 января, касался России: “Урегулирование всех затрагивающих Россию вопросов, которое обеспечит России самое полное и свободное сотрудничество других наций в предоставлении ей беспрепятственной и ничем не стесненной возможности принять не зависимое решение относительно ее собственного политического развития и ее национальной политики”.

 

О том, как США и “другие нации” “помогали” нам сделать свой свободный выбор в гражданскую войну, можно написать отдельную книгу.

 

А можно просто сообщить о том, что Вильсон прокомментировал 27 сентября 6-й пункт так: все белогвардейские правительства на территории России должны получить помощь и признание Антанты; Кавказ — это часть проблемы Турецкой империи; Средняя Азия должна стать протекторатом англосаксов; в Сибири должно быть отдельное правительство, а в Великороссии — новое (то есть не советское).

 

У народов России на эти американские комментарии был взгляд, отличающийся от вильсоновского.

 

В Германии же 9 ноября установилось правительство, с Вильсоном согласное, под “руководством” правого социал-демократа Эберта. Рано утром 11 ноября условия перемирия бы ли подписаны. В честь такого события в 11 часов в Париже прогремел артиллерийский салют в 101 залп.

 

А 13 декабря 1918 года в Париж на “мирную” конференцию прибыл из Вашингтона главный “миротворец”.

 

Правда, до того как “умиротворить” Европу и мир, предстояло решить вопрос с Германией. Хотя немцы и не очень-то дружно вели дело к социалистической республике, но “краснела” Германия быстро.

 

И в начале 1919 года в Берлин со срочным заданием направляются офицеры Его Королевского величества. Облегчало им жизнь только то, что в самой Германии оказалось просто найти желающих помочь. Вчерашние враги объединили усилия, и 15 января 1919 года цель была достигнута: в Берлине зверски убили Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Проблем у Капитала в Германии сразу поубавилось.

 

Вскоре все и вообще пошло на лад. 6 февраля в Веймаре открылось Национальное учредительное собрание, а 13 (дату опять-таки выбрали такую то ли случайно, то ли намеренно) февраля Шейдеман там же сформировал первое правительство “веймарской коалиции”.

 

Началась бесславная и бездарная история Веймарской республики.

 

А в Париже 18 января в зале Министерства иностранных дел Франции на Кэ д'Орсэ речью французского президента Пуанкаре открылась Парижская мирная конференция. Француз сразу же выдвинул идею расчленения Германии на ряд мелких государств. Французским патронам Пуанкаре и Клемансо явно хотелось повторить давнюю историю Вестфальского мира 1648 года, завершившего Тридцатилетнюю европейскую войну и закрепившего раздробленность Германии. Конечно, это были пустые мечтания — ни Лондон, ни Вашингтон такой вариант не устраивал.

 

Зато их устраивало и радовало другое... Посол Англии в Париже лорд Берти записал в своем дневнике: “Нет больше России! Она распалась. Если только нам удастся добиться не зависимости буферных государств, граничащих с Германией на Востоке, т.е. Финляндии, Польши, Эстонии, Украины и т. д., то, по мне, остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку”.

 

Заметим, читатель, что английского лорда особенно заботило то, как бы отгородить “санитарным кордоном” Россию не просто от Европы, а именно от Германии. В геополитике этот лорд явно знал толк! Но и Дядя Сэм ему, нужно сказать, не уступал. За океаном тоже хорошо понимали, как Россия потенциально опасна для интернационального Капитала.

 

Поэтому ее и пытались нарезать на куски, как ветчину перед сытным обедом.

 

Еще 23 декабря 1917 года Клемансо, Пишон и Фош от Франции, лорды Мильнер и Сесиль от Англии заключили тайную конвенцию о разделе сфер влияния в России: Англии -Кавказ, Кубань, Дон; Франции — Бессарабия, Украина, Крым.

 

США формально в конвенции не участвовали, хотя фак тически держали в руках все нити, особо претендуя на Сибирь и Дальний Восток... Они рассчитывали и на общую гегемо нию, и на конкретную добычу.

 

Географическая карта, подготовленная госдепартаментом США для американской делегации на Парижской конференции, показывала это со всей наглядностью графического документа: Российское государство занимало там лишь Средне русскую возвышенность.

 

Прибалтика, Белоруссия, Украина, Кавказ, Сибирь и Средняя Азия превращались на “госдеповской” карте в “самостоятельные”, “независимые” государства.

 

Графическая иллюстрация сентябрьских комментариев к январским “мирным” пунктам получалась хоть куда! Иллюстрировала она и еще одно обстоятельство: Америка всерьез стала рассматривать себя как вершительницу судеб мировой цивилизации. Ничем иным нельзя было объяснить то, что она замахивалась на будущее громадной, потенциально первой -первой не в силу внешних захватов, а в силу внутреннего развития — мировой многонациональной державы.

 

Екатерина Великая называла нашу Родину Вселенной, а психопатичный американец-профессор, поставленный в президенты, намеревался послать (вдумайся, читатель!) в революционную Россию отряды из молодежных христианских ассоциаций “для морального обучения и руководства русским на родом”!

 

Независимо от реализуемости этих претензий можно было сказать, что в искусственной истории искусственной американской империи началась новая эпоха мирового держимордства. Пройдут почти семьдесят лет реальной истории, и американский историк Артур Шлесинджер-младший в книге “Циклы американской истории” напишет: “Мы беззаботно применяем выражение “конец невинности” к тому или иному этапу американской истории. Это вполне благозвучная фраза — в тех случаях, когда за ней не скрывается пагубное заблуждение. Сколько раз нация может потерять свою невинность?”

 

Вряд ли сам автор понял, насколько точен его вопрос! Со единенные Штаты чуть ли не с колыбели обрели бесстыдство шлюхи, которая способна терять “невинность” раз за разом, поскольку это ей выгодно и необходимо, каждый раз заливая при этом белые ризы американского ханжества вот уж действительно невинной кровью...

 

Вначале — европейское “пушечное мясо”, направленное за океан завоевывать Америке ее независимость.

 

Затем — индейцы...

 

Еще позднее — черные рабы...

 

Потом — честные американские простые парни, считавшие, что погибают за освобождение этих рабов, а в действительности умиравшие за наращивание капитала, растущего на “целинных”, нетронутых соках нового континента. Но все это происходило до поры в пределах самой Америки.

 

С приходом XX века очередная “потеря невинности” обернулась уже реками крови на другом великом континенте.

 

Перманентная американская “девственница” окончательно вышла во внешний мир для того, чтобы “терять невинность” все чаще и заливать уже всю нашу планету все большими потоками невинной, то есть чужой и чуждой Америке крови.

 

“Мирная” Парижская конференция и должна была закрепить вновь создавшееся мировое положение вещей, закрепить уже достигнутое и подготовить условия для новых “невинных” циклов американской истории.

 

ГЛАВА 10

 

Продолжение торжественной “разделки”

 

В отличие от гоголевской “небоги” над немцами не только издевались. Их еще и били. Причем били рядовых немцев. Ну, то, что Германия лишалась значительных территорий — это еще было полбеды. Хотя Эльзас и Лотарингия были, скорее, немецкими, чем французскими землями. Да, Бисмарк когда-то склонялся к мысли передать часть этой спорной территории третьей стороне — Швейцарии. Да, вдумчивый взгляд на проблему Эльзаса и Лотарингии убеждает в том, что смысл в идее “железного канцлера” имелся. Однако все здесь было не просто, неоднозначно.

 

С “эльзасским вопросом” не лучшим образом справлялись и Франция, и Германия. До середины XVII века, до Вестфальского мира 1648 года, эти провинции входили в состав Германии. Потом их прибрала к рукам Франция, но и через двести лет — в середине XIX века — для 85% населения родным был немецкий язык, а сельские жители поголовно не знали французского языка даже в двадцатых годах XX века — уже после того, как Эльзас и Лотарингия опять вошли в состав Франции. Французы из века в век показывали себя плохим “старшим братом”. Насильственное офранцуживание было таким жестким, что в 1869 году, незадолго до франко-прусской войны, в Страсбурге приходилось вводить военное положение.

 

Но и немцы, аннексировав древний Лоррейн, повели себя не лучше и начали усиленную германизацию. Во Францию тогда переселились 400 тысяч человек. В германском рейхстаге эльзасцы получили 15 мест. На первых же выборах все пятнадцать выиграла партия, выступающая против аннексии. Правда, уже в 1890 году она успеха не имела, несмотря на то, что Франция немало средств тратила на искусственное разжигание страстей.

 

Академик Тарле признавал: “Собственно, не было ни одного класса населения в Эльзас-Лотарингии, который определенно стремился бы к присоединению к Франции. Рабочий класс ни малейших сепаратистских наклонностей не проявлял; крупная торговая буржуазия и финансовый мир тесными узами связались с германским внутренним рынком”.

 

Иными словами, любовь эльзасцев к старой доброй Галлии горела ярким пламенем лишь на страницах парижских газет. Однако победители безоговорочно претендовали на “возврат захваченных тевтонами французских провинций”. При этом Клемансо сослался на “ликование народа”, с которым-де были встречены французские войска, и заявил, что “плебисцит совершился”.

 

Чепчики вместо бюллетеней референдума — это было в практике народного волеизъявления чем-то новым. И уж не знаю, сколько их там взлетало в воздух, но неумолимые цифры доказывают, что французских “освободителей” эльзасцы приветствовали, в основном, на немецком языке. А французская “родина” к новым гражданам была по-прежнему немилостива. Их дискриминировали, эльзасских новобранцев направляли служить исключительно в колонии с наиболее гнилым климатом, А поток насильственных переселенцев теперь потек уже в Германию.

 

Соответственно эльзасские автономисты победили и на парламентских выборах 1928 года, и на муниципальных 1929. Наилучшим вариантом стало бы действительно обеспечение широкой автономии Эльзас-Лотарингии в составе Германии, но Франция не допускала подобного даже теоретически. Очень уж богатыми, очень лакомыми были эти территориальные “куски”.

 

Иначе говоря, ни о каком подлинном праве народов на выбор судьбы в результате “версальских” радений не могло быть и речи. Так, у Германии отобрали все колонии, но не освободили их народы, а просто сменили им хозяев.

 

Что же касается почти всех отходивших от Германии европейских земель, то их населяли, преимущественно, немцы. Из 327 тысяч жителей Данцига их было 317 тысяч.

 

Мемель, “подаренный” союзниками “новодельной” Литве, тоже относился к чисто немецким городам.

 

Германия фактически разоружалась: флот сводился на “нет”, армия уменьшалась до сотни тысяч человек (96 тысяч солдат и 4 тысячи офицеров). В Вооруженных силах запрещалось иметь бронетанковые войска, авиацию и тяжелую артиллерию. Были сданы и уничтожены 130 тысяч пулеметов, 31 тысяча минометов, 60 тысяч орудий и стволов, почти 30 тысяч лафетов, 16 тысяч самолетов и 27 тысяч авиамоторов. У Германии отбирали 80 тысяч оружейных лекал, потому что ей запрещалось производство оружия. То, что армия и флот чуть ли не уничтожались, масла у немецких детей еще не отнимало. Но и масло вывозилось к союзникам десятками тысяч тонн.

 

Франция и Бельгия отбирали у немцев 371 тысячу голов скота, из них — 140 тысяч дойных коров. И, лишая молока немецких детей и раненых в госпиталях, франко-бельгийцы фактически становилась на путь геноцида. До 1 мая 1921 года Германия должна была выплатить 20 миллиардов золотых марок золотом, отдать половину наличности красителей, все крупные торговые суда, половину — средних, четверть — рыболовных, пятую часть речного флота. По репарациям отбиралось 150 тысяч товарных вагонов, 10 тысяч вагонов пассажирских и 5 тысяч паровозов. Франция экономически захватывала Рур, и немцев обязывали, в счет репараций, поставить Франции 140 миллионов тонн угля, Бельгии — 80 миллионов, Италии — 77 миллионов. Немцев лишали двух третей их угольных богатств, четырех пятых химической мощи, базы производства продовольствия, да и вообще всего, что могло приглянуться Антанте...

 

Как немецкому народу выкручивали руки версальской “веревкой”, очевидно не только по отторжению от Рейха чисто немецкого Данцига и созданию “польского коридора” раздора. В манере насильников союзники “решили” и Верхне-Силезский вопрос, который давно стал в СССР темой запретной. Уж очень неприглядно выглядели в этом “вопросе” поляки. История же стоит того, чтобы о ней рассказать.

 

Верхнюю Силезию историки ЦК КПСС относили к “исконным польским землям”, хотя последний год польского владения ими — 1336-й...

 

Перед Первой мировой войной из 2 207 981 жителя Верх ней Силезии поляков, вместе с полунемцами-полуполяками, было 1 169 340 человек, то есть — половина. Но еще там были богатейшие залежи угля, цинковой и железной руды. Вильсон и Клемансо настаивали на передаче этих залежей Польше вместе с людьми, которые к ним “прилагались”. Ллойд Джордж упирался.

 

Но еще больше упирались немцы, и тут пасовал даже большой капитал. Во-первых, люди — это не суда. Их делить все же сложнее... Самый справедливый выход — плебисцит. Немцы на нем настаивали, немцы его и добились.

 

В плебисцитной зоне была введена власть международной комиссии во главе с французом — генералом Ле-Роном. Вертелся там и польский комиссар Корфантого. В зону хлынули агрессивные поляки, всячески притесняя немцев. Фашиствующих поляков поддерживали французы, народ “демократический”.

 

В зоне расцвел террор. Да не немецкий — польский. Корфантого организовывал его, не жалея сил, времени и денег. Немцам сжигали дома, им угрожали смертью.

 

А голосование 20 марта 1921 года прошло спокойно и за вершилось полной победой немцев: за Германию были поданы 707 393 голоса, за Польшу — 479 365 голосов. Как видим, читатель, даже многие взрослые поляки желали жить в Германии. Союзнический Совет вынужден был “милостиво” выделить веймарской Германии две трети Силезии, а Польше -треть. Но КАКУЮ треть? Германия лишилась, но Польша приобрела 95% запасов силезского угля, 49 из 61 антрацитовых копей, все 12 железных рудников, 11 из 16 цинковых и свинцовых рудников, 23 из 37 доменных печей. Германия по теряла 18% общенациональной добычи угля и 70% — цинка.

 

Кромсали не только национальные богатства Германии, а и немецкую нацию. Тупо, невежественно, равнодушно. Что там Силезия? Тут хоть что-то немцам удалось отстоять. А вот как вышло с богемскими немцами в никогда ранее не существовавшем Чехословацком государстве, созданном хлопотами Масарика, Бенеша и их покровителей. Еще в Америке Вильсон заявил:

 

— Я намерен отдать Богемию Чехословакии.

 

- А как вы при этом собираетесь поступить с немцами, там проживающими?

 

— Но их ведь там немного.

 

- Более трех миллионов на семь миллионов чехов.

 

— Три миллиона? — изумился Вильсон. — Любопытно! Масарик мне никогда об этом не сообщал.

 

Конечно, Масарик не мог громогласно признавать, что чехи не имеют ни морального, ни исторического, ни международно-правового основания на включение в состав Чехословакии районов проживания судетских немцев.

 

Теперь Вильсону это разъясняли другие, но на его решение новая информация не повлияла, и немцы были отданы под власть чехов.

 

Ранее богемские районы Судет, населенные немцами, граничили с Германией, но входили в состав Австро-Венгрии. После войны “лоскутная империя” распалась. Право на само определение получили от Антанты венгры, поляки, чехи (но не словаки). А вот австрийских немцев союзники такого права лишили — несмотря на единодушное желание тех воссоединиться с немцами германскими путем “аншлюса”. По судетским немцам такое решение ударило особенно больно -иногда чешская граница отделяла друг от друга детей и отцов, братьев и сестер.

 

Вильсон же отдал Южный Тироль Италии, так как не знал, что южнее перевала Бреннера жили австрийцы немец кой крови.

 

Вот чем закончился в действительности “крестовый поход демократии против алчных гуннов”.

 

Таким образом, после Первой мировой войны Мировой Капитал зажал народ Германии всерьез. И Германию тем более вознамерились доить, что вторую потенциальную “дойную корову”, то есть Россию, из-под кнута “пастырей” сумел увести Ленин. Чего ему, к слову, всепланетные мироеды не могут простить по сей день в ПЕРВУЮ очередь. Тут уместно сообщить тебе, читатель, что даже если бы буржуазная, находящаяся в сфере капиталистических отношений Россия вела войну до “победного конца” и получила репарации с Германии, в безрадостной послевоенной картине это для нас ничего не изменило бы. И вот почему.

 

От Германии сразу после Версаля требовали суммарной выплаты 226 миллиардов золотых марок в течение 42 лет. Итого, в среднем, по 6 миллиардов марок в год. Довоенный рубль был равен двум маркам (точнее — 2,16). Два рубля -доллар (1 рубль = 0,51$). Переводим, считаем, делим на всех и получаем, что в лучшем случае на долю России достался бы один “германский” миллиард рублей. Впрочем, даже и не один, а меньше, потому что окончательно союзники сошлись на 132 миллиардах в течение 66 лет (то есть Германию обязывали выплачивать долги до 1985 года!).

 

До 1985 года, читатель!!

 

Потом все еще не раз менялось в сторону уменьшения. Но даже при норме в два миллиарда марок в год России не пере пало бы и половины миллиарда рублей. А платить западным кредиторам нужно было ежегодно три!

 

Так что если бы не Ленин, не социалистическая революция, то села бы Россия в долговую яму к Западу прочно... Причем большевики не просто отказались платить, а со счетами в руках доказали, что это Запад задолжал народам России по всем статьям.

 

Оставалось отыграться на Германии. На ней и отыгрались... Но не Клемансо, не Ллойд Джордж в первую очередь, а непосредственно Дядя Сэм. Как ни странно, но порой это не было очевидным даже для осведомленных современников. Даже в СССР в 1928 году считали, что Версальская система “создает условия для гегемонии французского империализма на континенте Европы”.

 

На самом же деле Версаль создал все условия для гегемонии империализма американского.

 

Сделано это было настолько умело и ловко, что историки так, похоже, и не разобрались, что же на самом деле произошло в Париже в 1919 году.

 

Академик Тарле писал: “Французы (Клемансо и стоявший за ним Пуанкаре) только тогда должны были считаться с Вильсоном, когда в возникавших спорах на его сторону становился Ллойд Джордж. Но Ллойд Джордж не часто и не очень энергично становился на его сторону”.

 

Даже капитальная советская “История дипломатии” уверена, что: “В результате войны и Версаля противоречия между союзниками еще более углубились. Американские монополии не были удовлетворены результатами мирной конференции... В силу этого сенат США под давлением изоляционистов (ох уж эти якобы всемогущие “изоляционисты”! Речь о них у нас еще будет. — С.К.) отказался ратифицировать Версальский договор”. Авторы основополагающей советской дипломатической летописи явно перерыли горы архивных документов и других источников. Учли они и указания ЦК и применяли “марксист скую” методологию. Не учли они, похоже, только блудливые движения густых бровей Ллойд Джорджа, побито обвисшие усы Клемансо и... сардонический изгиб нервных, требовательных губ Вильсона.

 

Кстати, самый громкий противник Вильсона, “изоляционист” сенатор Лодж не гнушался признаваться: “Это не изоляционизм, а свобода действовать так, как мы считаем нужным, не изоляционизм, а просто ничем не связанная и не затрудненная свобода Великой Державы решать самой, каким путем идти”.

 

Без изучения документов никакую эпоху, кроме разве что собственной, не понять. Но в документах империализма чаще всего нужно читать между строк или в порядке, противоположном обычному. Конечно, любопытно, скажем, узнать, что в из данном “Архиве полковника Хауза” есть рассказы, достойные пера Дюма... Так, Хауз писал, что на его вопрос о том, как прошло совещание с Клемансо и Ллойд Джорджем, Вильсон ответил, якобы: “Блестяще — мы разошлись по всем вопросам”.

 

В литературном отношении этот анекдот действительно блестящ, а вот в историческом смысле его ценность нулевая. Должник расходится с кредитором во мнениях лишь до тех пор, пока кредитор подобное ему позволяет или пока это кредитору ВЫГОДНО!

 

США не ратифицировали Версальский договор. И с помпой не вошли в Лигу Наций, “милостиво” вступив в нее лишь в 1934 году (между прочим, одновременно с СССР). То есть когда Штаты еще очень скрыто, но последовательно начали готовить второй тур мировой бойни.

 

 

Но авторы манифеста Второго Конгресса Третьего Коммунистического Интернационала предвидели такой поворот еще летом 1919 года: “Правящие круги США пытаются с помощью Лиги Наций прикрепить к своей золотой колеснице народы Европы и других частей света, обеспечив над ними управление из Вашингтона. Лига Наций должна была стать, по существу, мировой монопольной фирмой “Янки и К0”...

 

Так Лига ею и стала! Без всякого там формального членства в ней США! Европейские клиенты США, например Уинстон Черчилль, уверяли весь свет: “Едва была создана Лига Наций, как ей был нанесен почти смертельный удар. Соединенные Штаты отреклись от детища президента Вильсона, а затем его партия и его политический курс были сметены победой республиканцев на президентских выборах 1920 года”.

 

Черчилль написал это в своей “Истории Второй мировой войны”, но с точки зрения объяснения событий опус Черчилля стоил “дневников” Хауза, которые можно отнести не к истории, а, скорее, к ее искусной фальсификации.

 

Вильсона смели не республиканцы — 25 сентября 1919 года его разбил паралич, и его поражение на предстоящих выборах было неизбежным уже поэтому.

 

Политический же курс США на установление экономического и прочего контроля над европейской ситуацией и упрочение возникшего мирового лидерства сохранился. И что стоили литературные “дымовые завесы” Черчилля, если новый президент США Гардинг действовал в точном соответствии с программой Вильсона, ранее заявлявшего: “Мы должны финансировать весь мир, а те, кто финансирует мир, должны управлять им”?

 

Его фраза была зародышем будущих планов Дауэса и Юнга, о которых мы еще поговорим... Но как раз в то время, когда американец Дауэс вел в Европе активные переговоры, готовя новую американскую диспозицию для Европы в виде плана Дауэса, за полгода до ее обнародования Е. Тарле в апрельском номере “Анналов” за 1924 год утверждал: “Из вне европейских держав только Соединенные Штаты представляют собой серьезную (неужели всего лишь “серьезную”, а не “серьезнейшую”? — С.К.) величину, но правительство Штатов и главенствующая с выборов 1920 года республиканская партия основным принципом своей внешней политики демонстративно выставляют начало полнейшего невмешательства в европейские дела. Да и удивительно было бы, если бы дело обстояло иначе”.

 

Дело, конечно же, обстояло иначе... США не просто все более явно вмешивались в дела Европы. Они были полны решимости чуть ли не единолично вершить отныне ее судьбу!

 

Вильсон, хотя и пребывал в параличе, вполне мог обеспечить ратификацию Версальского договора со всеми статьями о Лиге Наций. Для этого было достаточно принять ряд непринципиальных поправок Лоджа. Но Штатам было выгоднее изобразить дело так, что они устраняются-де от Лиги, “где преобладают Англия и Франция”.

 

Ход был умный — зачем кукловоду выставлять себя на обозрение публики? Историки изучали архивы, а не мешало бы познакомиться еще и с приемами средневековых мистерий, где раскрашенная деревянная фигурка на ниточках изображала Деву Марию (от чего, собственно, и ведет название театр марионеток).

 

А вообще-то тогдашнему закулисному руководству мира можно лишь аплодировать. Будущее оно планировало уверен ной рукой — широко и не мелочась.

 

Особенно явно это проявилось в том, как Штаты подошли к проблеме колоний. Мандаты на бывшие владения Второго Рейха получали все кому не лень, даже Бельгия и Япония. Последняя получила под мандат Лиги Наций Каролинские, Маршалловы и Марианские острова. И только США не получили НИЧЕГО.

 

Почему же? Что, бедняга Дядя Сэм не смог отстоять своих интересов? Вряд ли... Просто нужно было смотреть вперед. В самом расцвете колониальной системы уже таился скорый ее закат. Так стоило ли из-за мандатной бумажки порождать раздражение или даже озлобление у будущих экономических рабов Штатов?

 

Да и почему “будущих”? И без мандатов Америка полу чала из голландских колоний на выгодных условиях 86% сырого каучука, 87% олова, из Азии — 85% импорта вольфрама...

 

Недаром начальник Штаба РККА Б. Шапошников в конце двадцатых годов писал: “Всем известны те позиции, кои ныне завоевал в мире капитал Америки. Они подороже территориальных захватов”.

 

А Лига Наций? А Европа? Велика ли разница! Разве фактическое управление ими не переходило в руки доллара?

 

Подсчитано, что с 1920 года за старые долги Европа отваливала банкам и частным гражданам Соединенных Штатов 665 миллионов (тогдашних! тогдашних!) долларов ежегодно в течение около десятка лет. И платили европейцы не золотом (которое к тому времени и так почти все уже перекочевало за океан), а ценными бумагами предприятий!

 

Как ни крути, а события развивались по прогнозу Ленина, сделанному в августе 1916 года: “Крупный финансовый капитал одной страны всегда может скупить конкурентов чужой, политически независимой страны. Экономическая “аннексия” вполне осуществима без политической”.

 

Так и выходило! Фактически после Первой мировой войны Соединенные Штаты получили один общий мандат на управление Европой и миром, что бы там ни утверждали “аналитики” и “историки”, не видящие дальше официальных протоколов. А ведь могли бы и вспомнить, что тогда же, на “мирной” Парижской конференции Клемансо проорал в лицо всем грядущим их поколениям: “К черту! Никаких протоколов!”.

 

Поэтому мысленная прогулка по коридорам Версальского дворца с целью заглянуть не в бумаги, а в глаза его временным хозяевам, даст нам больше... И тогда выясняется вот что...

 

Вначале на Парижской мирной конференции Франция выдвинула требование к Германии подписать бланкетное, то есть неограниченное, обязательство о покрытии всех убытков, нанесенных войной.

 

Жадности у Клемансо было явно больше, чем ума. Он все еще думал, что Франция представляет собой в новом мире что-то действительно путное и весомое. Но легкомысленного, не смотря на престарелость, галла никто и не разубеждал. Зачем? Для виду и ради психологического давления на немцев с ним согласились. Хотя реально сумма с годами все более конкретизировалась (226 миллиардов в 1921 году, потом 132 и т.д.).

 

В Германии начались бурные протесты. Неистовствовали угольный король Гуго Стиннес и Национальная народная партия Гугенберга. Англия им сочувствовала, потому что чрезмерное ослабление немцев означало чрезмерное усиление французов. Зачем же оно Ллойд Джорджу?

 

И все же, как повествуют исторические монографии, британскому Льву пришлось уступить галльскому Петуху... Хотя откуда такое нельвиное поведение? Разве в результате Версаля Лев не наложил свою лапу на 60% (!) территории и 70% (!) жителей всех колониальных владений в мире?

 

Как часто мы забываем, что за вроде бы “нелогичным” по ведением политиков чаще всего стоят принципы не “желез ной”, и даже не “стальной” (пушечных кондиций), а “золотой” логики...

 

А “нелогичным” выглядело поведение не только джентльменов с Английского Острова, но и немца (точнее — немецкого еврея) Вальтера Ратенау. Действительно, как нужно было понимать согласие с пиратскими запросами Клемансо бывшего имперского руководителя Военно-сырьевого отдела, а теперь — министра хозяйственного восстановления Германии? Ведь Ратенау (убитый 24 июня 1922 года уже в должности министра иностранных дел) был деятельным сторонником безоговорочного выполнения версальских обязательств. Его за это и убили германские националисты. Так почему Ратенау отстаивал принципы ограбления вроде бы своей страны даже ценой жизни?

 

Политическая ипостась Ратенау известна достаточно широко. На Генуэзской конференции 1922 года он подписал Рапалльский договор с СССР. И его убийство террористической организацией “Консул” советская историография объясняла местью за Рапалло. Хотя в кругах, близких к Стиннесу, Ратенау с намного большими основаниями ненавидели за Версаль. Так или иначе о Ратенау-политике историки говорят часто.

 

Реже сообщается, что он был сыном основателя и президентом крупнейшего треста Германии “AEG” (“Альгемайне электрицитетс гезельшафт” — Всеобщей компании электричества). Был Ратенау и теоретиком интернационального “организованного капитализма” и “хозяйственной демократии” (находя, кстати, некоторое сочувствие у Бухарина).

 

И уж совсем забывают упомянуть, что AEG был связан личной унией с крупными банками, со Стальным трестом Тиссена, трубным концерном Маннесмана, концерном Круппа и “другом-врагом” — трестом Симменса... И это не все! AEG не только имел дочерние общества и представительства в трех десятках стран, но и... был на треть собственностью ДЭК. Аббревиатура ДЭК у нас известна плохо, поэтому можно сказать и короче: это — “Дженерал электрик компани”, то есть крупнейший электротехнический трест США, контролируемый финансовой группой Моргана.

 

Формально ДЭК приобрел 30% акций AEG лишь в 1922 году, но договор о дележе мира был заключен между ними еще до Первой мировой — в 1907... И поэтому Ратенау-капиталисту был прямой расчет игнорировать Ратенау-политика. Чем более погружалась в версальское “болото” Германия, тем больше США имели возможностей усилить свои позиции в германской экономике.

 

К тому же Ратенау был близко связан еще и с американо-еврейской банковской группой “Кун, Леб и К°”. Вот в чем бы ли расчет и ВЫГОДА. Та же выгода негласно кривила тонкие губы Вильсона, и насупившимся бровям Ллойд Джорджа приходилось уступать. На сцене же гордо, по-петушиному, красовался Клемансо... Правда, можно лишь догадываться, как все трое выглядели на совещаниях в парижской резиденции кавалера ордена Бани сэра Бэзила Захарова, поскольку наиболее деликатные вопросы Парижской конференции обсуждались именно там.

 

Разыграно было неглупо. В Париже и Версале распоряжался, конечно же, Вильсон. Другими словами, банки и монополии США.

 

Америка, внешне оставаясь в стороне — даже Договор не ратифицировала! — предоставляла Клемансо сомнительное право выжать из Германии, отупевшей после краха, МАКСИМУМ. Снять сливки.

 

Все равно солидная толика и “львиной”, и “петушиной” доли попала бы туда, куда и надо, за океан. Побежденная Германия оказывалась не только “дойной коровой”, но еще и “троянским конем” американского капитала.

 

Зоологи с ума бы посходили, но финансистов такой невообразимый гибрид не пугал. Они сами его создали.

 

Послевоенных выгод США имели столько, что изобретенные в конце прошлого века арифмометры выходили из строя от перенапряжения. Что там ни говори, а результатов Капитал Америки достиг, для первого раза, неплохих...

 

Юниус Спенсер Морган нашел свою “удачу” там же, где и первый Рокфеллер — в грязи и дыму гражданской войны Севера и Юга США в 1861-1865 годах. Его сыну — Джону Пирпонту-старшему, умершему в 1913 году, тогда еще не было тридцати, но он работал самостоятельно, ловко торгуя негодными ружьями. Внук — Джон Пирпонт-младший, в Первую мировую торговал ружьями уже исправными. Ловчить просто не было смысла — счет шел на миллионы штук. Хватало “честной” прибыли...

 

Не были обижены и Дюпоны: 40% снарядов союзников выбрасывались из стволов силой дюпоновского пороха.

 

Реальный объем экспорта из США с 1913 по 1920 год возрос с 2,4 миллиарда долларов до 3,4 миллиарда — на 37%. А номинальный объем экспорта за счет вздутых цен вырос в три с половиной раза (то есть на 350%!) — до 8,1 миллиарда. Могли бы добиться Штаты такой переплаты за свои товары в мирных условиях? То-то!

 

К концу войны США сосредоточили у себя 40% (сорок, читатель!) мировых запасов золота. Валовой торговый оборот одной лишь “Дюпон де Немур” за время войны увеличился с 83 до 308 миллионов долларов. А капитал составил миллиард! Чистые прибыли за четыре года всемирного мордобоя достигли 237 миллионов долларов. Из них 141 миллион получили акционеры в виде дивидендов, а за 49 миллионов “Дюпон де Немур” купила вначале часть акций “Дженерал моторе корпорейшн”. Потом подумала и прикупила весь контрольный пакет.

 

Между прочим военные дивиденды были исчислены из нормы 458% нарицательной стоимости акционерного капитала... А из-за 300%, как считал английский профсоюзный деятель и публицист Дж. Т. Даннинг (его-то и цитировал потом Маркс) капитал был готов на любое преступление “хотя бы под страхом виселицы”.

 

А тут даже страха-то не было — одни дивиденды!

 

Владелец самой знаменитой треуголки всех времен вывел чеканную, как из-под монетного стана, формулу: “Для ведения войны нужны три вещи: во-первых, деньги, во-вторых — деньги, и, в-третьих — деньги”... Что ж, каждый смотрит в свою подзорную трубу. Дюпоны эту формулу использовали в инверсированном виде: “Для делания денег нужны лишь три вещи: во-первых — война...”, ну и так далее... Да и одни ли Дюпоны освоили эту науку?

 

Якобы “строптивая” Европа оказалась со всеми своими колониями у Дяди Сэма в кармане. Германия должна была вы плачивать репарации Англии и Франции, а те — долги Америке. Какая разница, как это называется, — долги, репарации, займы! Золото не только не пахнет, оно еще и безразлично к внешней стороне дела, к тому, как его “титулуют”... Лишь бы деньги текли к деньгам. Они и текли...

 

Вот цифры, приводимые Лениным в 1920 году со ссылкой на английского экономиста Кейнса — того самого Джона Мейнарда Кейнса, который участвовал в работе Парижской конференции, написал книгу “Экономические последствия мира” и позже стал основателем экономической теории, известной под названием “кейнсианства”. Вот его оценки...

 

Соединенные Штаты имеют актив 19 миллиардов; пас сив — ноль. А до войны они были должником Англии. Теперь же оказались мировым кредитором. Англия попала в такое положение, что ее актив составил 17 миллиардов, а пассив — 8 миллиардов. Да еще в актив попали 6 “русских миллиардов”, о которых сам Кейнс (с арифметикой у него было все в порядке) писал, что “этих долгов считать нельзя”. Реально итог был хотя и положительным, но отдавал для Англии сомнительной “пирровой победой”.

 

Общественную ситуацию характеризуют не только цифры, но и характерные для эпохи настроения... Так вот, красноречивое признание вырвалось после войны у Перси Гаррисона Фоссета, английского географа, топографа, археолога, путешественника и офицера английской армии: “Из поймы и вы нес убеждение в том, что как мировая держава Британия находится на ущербе... Надо полагать, тысячи людей утратили подобные иллюзии за эти четыре года, прожитые в грязи и крови. Таково неизбежное следствие войны для всех, за исключением тех немногих, кто нажился на ней”.

 

Франция свела баланс войны с активом в 3,5 миллиарда и пассивом в 10,5! Ростовщик мира, нажившийся на колониях и займах, попадал в положение чистого должника.

 

Россия в своем пассиве имела разоренную двумя войнами страну, многовековые последствия татаро-монгольского на шествия — в виде изломанного национального характера, отсталости, невежества масс, но зато в активе мы получили такое государство, где у Капитала власти не было.

 

Актив, в перспективе, громаднейший. Мы уже знаем долговые цифры, которые не сулили России, останься она буржуазной, ничего хорошего. А вот уже не цифры, а мнения на ту же тему. “То, что мы наблюдаем в России, является началом вели кой борьбы за ее неизмеримые ресурсы сырья”, — сообщал в мае 1918 года журнал англо-русских финансовых кругов “Россия”. Похоже писала и “Лондон файнэншл ньюс” в ноябре того же года: “События все более принимают характер, свидетельствующий о тенденции к установлению над Россией международного протектората по образу и подобию британского плана для Египта. Такой поворот событий сразу превратил бы русские ценные бумаги в сливки международного рынка”.

 

Но с Россией у США вышла осечка. “Сливки” скисли, бывшие ценные бумаги, по причине жесткости и чересчур хорошего качества, нельзя было использовать даже для целей утилитарных.

 

Зато с Германией у янки наблюдались сплошные активы. И дело было не только в репарациях и долгах как таковых. Одна лишь цитата из прекрасной книги американского экономиста Ричарда Сэсюли “ИГ Фарбениндустри” (издана на Западе в 1947 году и в сталинском СССР — уже в 1948). Одна цитата показывает, что значил для США разгром Германии: “Начавшая было развиваться американская химическая промышленность также была подавлена немцами в период, предшествующий Первой мировой войне. Одним из средств, при помощи которого был достигнут этот результат, явилось снижение цен. В течение десяти лет, с 1903 по 1913 год, немецкие фабриканты продавали, например, салициловую кислоту в США на 25% дешевле, чем в самой Германии (и, конечно же, еще более дешево, чем фирмы США в США. — С.К.). Это также относилось и к брому, щавелевой кислоте, анилину и другим продуктам. Подобным же средством был и “принудительный ассортимент”: чтобы купить какой-либо особенно нужный продукт из числа изготовляемых немецкими фирмами, американцы должны были купить весь ассортимент продукции. Таким образом происходило вытеснение с рынка американских фирм”.

 

Признание американца тем ценнее, что даже в двадцатые годы чаше говорили о конкуренции не американских, а английских и германских товаров. Большая Советская Энциклопедия писала в 1929 году в томе 15 на странице 601: “По существу история мировой торговли в эпоху империализма (до войны 1914—1918) является историей напряженного соревнования между Германией и Англией. Германский купец преследует английского буквально во всех частях света. В Южной Америке, в Японии, в Китае, в Персии, в Тунисе, в Марокко, в Египте, в Бельгийском Конго — во всех этих странах удельный вес им порта из Германии повышается, а из Англии — уменьшается. Германские товары начинают вытеснять английские даже на рынках британских колоний”.

 

Все это было верно для вчерашнего дня, а если бы не было войны — то и для самих двадцатых годов. А для тридцатых? А для сороковых?

 

Перед войной, в 1913 году, крупнейший немецкий экономист (и практический политик) Карл Гельферих пророчество вал: “Развитие германских колоний и теперь еще находится в первоначальной своей стадии. В будущем наши многообещающие начинания создадут нам колониальный рынок для наших промышленных продуктов и культуру сырья, необходимого для нашего народного хозяйства, как, например, культуру хлопка, и этим упрочат наше мировое положение”.

 

Професор Гельферих был ярым монархистом и, увы, не меньшим антисоветчиком. После убийства левыми эсерами в Москве в 1918 году германского посла Мирбаха он был назначен к нам послом и скоро вышел в отставку, считая, что “вредно создавать хотя бы видимость сотрудничества с большевиками”. Но о хозяйственных вопросах Гельферих писал не с бухты-барахты: он служил в колониальном ведомстве, был статс-секретарем финансов, произвел исчисление народного дохода Германии. И из его констатации следовало, что к тридцатым—сороковым годам Германия могла оставить далеко позади не только Англию, но и обойти Америку.

 

Мировой войной Америке удалось сбить немцев с темпа. Теперь можно было вздохнуть свободнее, а в какой-то мере и получить германские патенты, хотя к этой “святая святых” в Германии относились ревниво и не очень-то подпускали сюда даже победителей.

 

И, надо сказать, несмотря на все репрессии и репарации, немцы доказали, что они умеют сопротивляться даже на коленях. А германский Капитал сумел использовать для восстановления утраченных позиций все средства: прочные связи с Капиталом США, разногласия между Англией и Францией, потенциал отношений с новой Россией...

 

Использовался и такой жестокий по отношению к собственному народу метод, как инфляция. У инфляции было не сколько причин — и ни одной объективной. Все объяснялось не стихийными бедствиями и даже не катастрофическим не достатком материальных средств, а жадностью, жестокостью и желанием решить шкурные проблемы капитала, как немецкого, так и международного, за счет многомиллионных масс.

 

Формально инфляция началась уже 31 июля 1914 года — Рейхсбанк прекратил обмен банкнот на золото. Тогда в обращении ходило “бумаги” на 2 миллиарда марок. Через девять лет, перед стабилизацией марки, бумажных денег было выпущено на 93 триллиона, а может, и больше.

 

Заработная плата выдавалась каждый понедельник по индексам стоимости жизни, опубликованным в прошлую среду. Но и это не помогало — “покупательная сила марки таяла не по дням, а по часам”. Последние слова взяты не из сентиментального романа, а из энциклопедического издания.

 

Хозяйки уходили на рынок с двумя корзинками: одна (маленькая) — для провизии, вторая (побольше) — для бумажных денег. И все чаще в маленькой корзинке оказывались даже не суррогаты (Erzatz), а “суррогаты суррогатов” (Erzatz-Erzatz). Далеко не полный список продовольственных эрзацев превышал уже 11 тысяч названий!

 

До войны лучше германского рабочего оплачивался только американский рабочий. А в апреле 1922 года английский статистик Джон Гилтон подсчитал: чтобы купить один и тот же набор продуктов американскому каменщику нужно было работать один час, английскому — три, французскому — пять, бельгийскому — шесть, а немецкому — семь часов с четвертью.

 

Курс доллара тогда составлял триста марок за доллар. Однако марку подорвала уже выплата первого репарационного миллиарда в августе 1921 года, и к концу 1922 за доллар давали семь с половиной тысяч марок. Окончательно же сводил с ума 1923 год: к марту доллар стоил 21 тысячу, к сентябрю - 110 миллионов, а к декабрю — более 4-х миллиардов марок! По сравнению с 1913 годом реальная заработная плата падала так: в апреле 1922 — 72% по сравнению с довоенной, в октябре — 55, в июне 1923 — 48.

 

Немцев спасали только дешевый хлеб (который, к слову, до выпуска закона от 23 июня 1923 года добывался по разверстке) и высокая урожайность хорошо поставленного сельского хозяйства. Немецкий бауэр даже после изнурительной войны по луча с гектара в полтора раза больше пшеницы, чем канадец, и в два с половиной раза больше, чем американский фермер. Но Германия, все же, голодала.

 

Наемные рабочие от инфляции лишь страдали, а трагедией она стала для “среднего класса” — “миттельштанда”. В Германии он отличался особой бережливостью и охотно вкладывал сбережения в твердопроцентные облигации государственных и муниципальных займов, закладные листы ипотечных банков. Теперь, в течение одного 1923 года, труды всей жизни и расчеты на обеспеченную старость пошли прахом. Миттельштанд жил исключительно распродажей семейных ценностей и скарба.

 

Скажу в скобках, что “средний класс” по своим склонностям и воспитанию относился к социалистическим идеям прохладно, а чаще — враждебно. Но он же не мог простить капиталу вырванных “с мясом” былых благополучия и устойчивости личного бытия. Тот, кто стал бы в глазах бюргеров неким “усреднителем” между социализмом и капитализмом, да еще выдвигал бы антиверсальские национальные идеи, был бы воспринят ими как спаситель.

 

Пройдет десяток лет, и миттельштанд особенно активно поддержит национал-социализм Гитлера.

 

Капиталу Германии инфляция принесла колоссальные... прибыли. Для него она означала фактическую ликвидацию всего внутреннего долга. Кроме того, в самую сложную пору, когда нужно было вновь налаживать экспорт, промышленные магнаты смогли оплачивать свои производственные издержки ничего не стоящими деньгами и заставить рабочих трудиться, по сути за еду.

 

Зато “король Рура” Стиннес, спекулируя на разнице курсов и искусственно сбивая курс марки еще ниже, создал гигантское объединение в тысячу предприятий и фирм с 600 тысячами работающих. Афера со сверхтрестом “Сименс-Рейн-Эльбе-Шукерт” лопнула (впрочем, в соответствии с замыслом), но на ее развалинах возник грандиозный стальной трест “Ферейнигте Штальверке”, занявший главенствующее положение в черной металлургии Германии и в европейском сталь ном картеле.

 

Германия тогда вообще была благодатным местом для людей с долларами. Канадскую корпорацию “United Europian Investors” создали в те годы специально для скупки акций германских предприятий — энергетических, машиностроительных, химических. Пример заурядный, но из общей массы его выделяло то, что президентом корпорации с окладом в 10 тысяч долларов в год стал будущий президент США Франклин Делано Рузвельт, знаменитый будущий ФДР.

 

Когда курс марки стабилизировался, ФДР продал свою долю — свыше тысячи акций — по 10 тысяч марок за штуку. Марок уже не бумажных, а золотых...

 

Пик инфляции пришелся на 1923 год неслучайно. Как раз тогда германский и американский Капитал (вместе с английским) решили ряд важных проблем. А германские промышленники еще и добились на время особой сплоченности после-версальских немцев. Этот интересный эпизод получил название “пассивного сопротивления” в Руре.

 

В 1922 году у власти было правительство Вирта-Ратенау, и оно вело “политику выполнения мирного договора”. 28 июня Ратенау со своей виллы в Грюнвальде отправился на машине в министерство. По дороге его нагнала другая машина и на перекрестке неожиданно преградила дорогу. Шофер Ратенау резко затормозил, а преследователи открыли стрельбу. По том взорвалась граната, и Ратенау был убит наповал. За тремя убийцами из организации “Консул” легко угадывался Стиннес.

 

В ноябре пал (политически) и Вирт. Новый канцлер Куно был до этого генеральным директором “Линие Гамбург-Америка”, то есть сподвижником Моргана. И правительство Куно начало широко саботировать репарационные поставки, вступив на путь “политики катастроф”, к которой призывал Стиннес.

 

Причиной такого внешне смелого поворота стало решение магнатов США и Англии, совпавшее с желанием Германии, поскорее отстранить от активной европейской экономической политики победителя-аутсайдера — Францию. Надо было зримо, в какой-то шумной акции показать и доказать необходимость чего-то нового в послеверсальской ситуации. Скажу сразу, что этим “чем-то” должен был стать план Дауэса, дававший жизнь перспективному гибриду “троянского коня” и “дойной коровы”.

 

Две названные цели были прозрачными, но, думается мне, что был тут и третий момент. Обостряя отношения между Францией и Германией, англосаксы вкупе с Кунами и Лебами исключали для Франции возможность реалистичной ее политики по отношению к Германии. Во Франции имелись дело вые круги, которые строили планы такого франко-германского экономического сближения, где Германия виделась как минимум равным партнером.

 

Нетрудно было понять, что динамизм Германии быстро отдал бы ей “первую скрипку”, а Франция взамен получала бы стабильное будущее, лишенное противостояния Германии.

 

Для Франции это был единственный шанс сохранить в будущем очень пристойное положение в мире, не подпадая под англосаксонское влияние. И, конечно, Штатам подобные поползновения нужно было сорвать еще до их внятного формулирования. Ведь нужно было думать уже о новой — будущей мировой войне, где Франции опять предстояло с Германией воевать, а не сотрудничать.

 

Все вышло как по нотам. В январе 1923 года французы и бельгийцы, ссылаясь на невыполнение угольных и лесных репарационных поставок, оккупировали Рурскую область. Оккупанты ультимативно потребовали от представителей рабочих и директоров “дани”, уже на 20% большей, а за отказ угрожали военным судом, то есть расстрелом.

 

Ответом и стало “пассивное сопротивление”: добыча угля и работа предприятий не прекращались, но железнодорожники и рейнские водники парализовали транспортную сеть и прекратили вывоз сырья во Францию.

 

Тогда французы и бельгийцы вызвали своих железнодорожников. Сопротивление нарастало, заводы останавливались. Оккупанты дополнительно воспользовались услугами... поляков, которые тут же призвали военнообязанных и направили их в Германию для обслуживания рурской промышленности и транспорта. Одновременно Рур, где сосредотачивалось три пятых горного и горнозаводского дела страны, был отрезан от Германии.

 

И тут Берлин распорядился начать полный саботаж. Рабочие бездействовали, торговля замерла, чиновники бастовали. А жил Рур за счет постоянных государственных субсидий. При этом угольные и чугунные короли Рура нередко платили рабочим эрзац-банкнотами собственного производства (все равно деньги у рабочих шли только на продовольствие), а на бумажные марки субсидий в том же Берлине закупали фунты и доллары.

 

Рурская эпопея и добила марку окончательно, как того и хотел Стиннес. На 23 ноября 1923 года общая масса бумажных марок составила 224 септиллиона. В миллиардах — сумма астрономическая!

 

Был, как мы знаем, у этого “рурского эпизода” и тот пикантный нюанс, что “пассивное сопротивление” рядовых немцев поддерживали берлинские субсидии, а внешнее безрассудство Берлина, крутившего и крутившего печатный станок, питали из-за океана подсказки: “Сопротивляйтесь”.

 

Расчет был верным. В случае с Руром Германия впервые взбрыкнула пo-настоящему, запахло взрывом. Справиться с ним Франция не могла. И тогда Францию отставили в сторону, а США взяли европейские вожжи в свои руки уже открыто.

 

ГЛАВА 11

 

Новые директивы —

 

планы Дауэса и Юнга

 

30 ноября 1923 года под руководством американского генерала Дауэса и английского финансиста Г. Мак-Кензера начала работать комиссия экспертов по определению платеже способности Германии, В августе 1924 года на Лондонской конференции Европе и Германии был продиктован уже сам план Дауэса. 30 августа 1924 года вышел закон о денежной реформе, и с этого дня план вступил в силу.

 

Шестидесятилетний вице-президент США Чарльз Гейтс Дауэс был по совместительству еще и директором-основателем крупнейшего чикагского банка “Центральный Трест Ил линойса”, связанного (какое “совпадение”!) с группой все того же Моргана, с которым имел тесные отношения Ратенау.

 

Во время Первой мировой войны Дауэс в чине генерала в координации с Барухом организовывал военные поставки в Европу. Первая Большая Советская Энциклопедия в томе 20, из данном в 1930 году, аттестовывала его как символ гегемонии американского капитала в Европе, но отдавала должное: “Д. является одним из талантливых представителей америк. монополистического финансового капитала, великолепно разбирающимся в положении послевоенной Европы и планомерно проводящим проникновение америк. капитала во все важнейшие страны Европы, в особенности в Германию и Францию”.

 

Теперь Дауэс объявил: в ближайшие пять лет Германия выкладывает “на бочку” по полтора миллиарда марок золотом, потом — по два с половиной. Контроль над немецкой военной] промышленностью резко ослабевал, а под право контроля немецких железных дорог и банков Штаты давали Веймарской республике первый кредит в 200 миллионов долларов на восстановление экономики.

 

Потом последовали и другие кредиты. Жалеть не приходи лось — считалось, что вкладывается в свое... Собственно, так: оно и было. Германия начала резко прибавлять промышленные и торговые обороты, и с началом реализации плана Дауэса в германском будущем появился устойчивый просвет. А в Версальской системе — первая серьезная прореха.

 

В Зеркальном зале Версаля французам мечталось, конечно, великое... В конце 1922 года председатель финансовой ко миссии французского парламента Дариак в своем секретном докладе Пуанкаре сообщал: “Если бумажная марка обесценивается со дня на день, то средства производства, принадлежащие Тиссену, Круппу и их соратникам, остаются и сохраняют свою золотую ценность. Это есть именно то, что имеет действительное значение”.

 

Дариак был прав и вывод делал очевидный: вот бы это все — да под контроль Франции.

 

Мечталось-то мечталось, а практически вопрос о контроле над германским народным хозяйством был решен в пользу американского, а не французского капитала. Кое-какие крохи достались Англии.

 

Большая Советская Энциклопедия 1928 года так оценила план Дауэса: “Американские кредиты широкой волной залили народное хозяйство”.

 

Доллары действительно делали плодородной экономику Германии не хуже, чем ил Нила — поля египетских феллахов. За два года немцы превзошли довоенный уровень развития. Правда, это не значило, что был восстановлен довоенный уровень массового потребления. У светских женщин сверкали бриллианты, у рабочих женщин — голодные глаза.

 

Чем стал для рабочей Германии план Дауэса видно хотя бы из статистики заболеваний горняков легочным туберкулезом. В 1913 году на сто работающих приходилось 0,57 больных, в 1917— 1,02. В 1920 году эта цифра поднялась до 1,84, а к 1925 — доросла до 3,93!

 

У Карла Гельфериха в его последний год жизни (в 1924 году он скончался) были основания оценивать план Дауэса как шаг на пути “вечного порабощения” Германии. А генерал и депутат Людендорф при голосовании “дауэсовских” законов в рейхстаге кричал: — “Позор для Германии! Десять лет назад я выиграл битву при Танненберге (это когда из-за Ренненкампфа погибла армия Самсонова. — С.К.). Теперь они устроили нам еврейский Танненберг!”.

 

Но депутаты план приняли — крупные промышленники увидели в нем крупные возможности рассчитаться с репарационными долгами и провести ряд махинаций. В этом смысле план Дауэса был очень характерен для послевоенного между народного капитала своей внешней противоречивостью и железной (то бишь — “золотой”) внутренней логикой.

 

Германский долг позволял Америке внедряться в германскую экономику, не тратя ни цента. Получалось так потому, что американские банки, предоставившие Германии займы, тут же выпустили под них облигации, раскупленные рядовыми американцами. Банки сразу оказались с прибылью, а через несколько лет немцы — тут много поработал президент Рейхс банка Яльмар Шахт, отказались от выплат всего долга по согласованию с большим капиталом США.

 

Президент Гувер в 1931 году объявил мораторий на уплату взносов. В результате мелкие держатели германских облигаций потеряли в сумме миллиарды марок. А банки еще раз оказались с прибылью. Черчилль по этому поводу с притворной грустью заключал: “Такова печальная история этой идиотской путаницы, на которую было затрачено столько труда и сил”.

 

Труда капитал затратил тут, действительно, немало, но и рыбка из “версальского пруда” была выловлена не простая, а золотая.

 

В июне 1929 года на очередной Парижской конференции директивы Дауэса заменили планом пятидесятипятилетнего американского финансиста Оуэна Д. Юнга. Впрочем, Юнг занимал еще один пост: главы “Дженерал электрик”, ДЭК, — лучшей подруги AEG Ратенау, не считая постов в Федеральном резервном банке и в “Дженерал Моторс” неугомонного Моргана.

 

Не забывал, к слову, Юнг и СССР, активно пытаясь привязать наши рынки к интересам США. Соответственно, нам то же предлагались кредиты. Троцкий и Бухарин к таким идеям относились с интересом, но крепнущий Сталин смотрел на “щедроты” Юнга настороженно. Впрочем, полностью игнорировать Юнга, Моргана и ДЭК смысла не было, так что в 1928 году Юнг подписал с нашим Амторгом договор, по которому ДЭК выделяла нам 26 миллионов долларов на закупки электротехнического оборудования. Естественно — у ДЭК.

 

Что касается Германии, то к 1988 (я не ошибся — к тысяча девятьсот восемьдесят восьмому!) году она, по плану Юнга, должна была выплатить 112 “золотых” миллиардов по такому вот графику: до 1966 — по 2 миллиарда в год, после 1966 — по 1,6—1,7 миллиарда...

 

Вот как долго Новый Свет намеревался экономически доить свою новую “дойную корову”...

 

Зато все виды официального международного контроля отменялись (экономический, само собой, был не в счет). Немцы опять могли распоряжаться Рейхсбанком и Имперскими железными дорогами.

 

Франко-бельгийские войска из Рура вывели еще раньше... Да и план Юнга президент США Гувер скоро для Германии смягчил, а потом он и вообще был фактически отменен уже упомянутым мораторием Гувера на платежи по международным правительственным обязательствам.

 

 

Еще бы: ДЭК AEG ока не выклюет...

 

Стратегически все было рассчитано умно и с дальним прицелом. Выжимать соки из народа Германии до бесконечности было нельзя. Пришлось вовремя остановиться, чтобы внести изменения в тактику, сохранив стратегию контроля.

 

Предложенный Юнгом план включал в себя и основание Банка международных расчетов, который имел резиденцию в Базеле и стал проводником тактики выжимания денег.

 

Другими словами, в центре Европы возникал официальный центр по обслуживанию финансовых интересов США, то есть международного финансового капитала.

 

Доить немецкую “корову” предполагалось еще долго...

 

И не ее одну,..

 

Через пять месяцев после введения в жизнь плана Юнга на нью-йоркской бирже грянула “черная пятница” 25 октября (иногда говорят, впрочем, о “черном четверге” — сказалась разница часовых поясов). Акции всех предприятий падали и падали.

 

Начался “Великий кризис”. Для десятков миллионов в Америке и Европе он означал трагедию, безработицу... Для десятков тысяч — самоубийства. По сравнению с 1925 годом зарплата американских рабочих упала вдвое.

 

В 1930 году в США без работы остались 4 миллиона чело век, а вскоре — уже 15 миллионов.

 

В 1932 году выплавка стали и добыча угля упали в США до уровня 1902 года.

 

Бывшего президента “United Europian Investors” Франклина Рузвельта сделали президентом США, и он начал спасать капитализм, поведя Штаты “новым курсом”.

 

Положение действительно было серьезным, но не настолько, чтобы особенно опасаться за свое место в системе власти Америки. Депрессия тридцатых годов стала для Капитала всего лишь оздоровительным выпуском “дурной” спекулятивной крови. Сознательно или бессознательно, но такой прием был применен Капиталом уже не в первый раз... Когда-то приток контрибуционных золотых франков во Второй Рейх Вильгельма Первого — после Седанской победы — породил волну спекулятивного учредительства — грюндерства. Через пять лет в Германии “разразился” кризис, потребление масс упало вдвое, зато “дело” Круппа только разрасталось. Еще бы — рабочие теперь были рады иметь работу за хлеб, за гроши. Для крупного Капитала кризисы — время золотое в прямом смысле этого звонкого слова!

 

Теперь нечто подобное — в другую эпоху, в других масштабах — повторялось в США. После ошеломительно прибыльной войны появились несколько десятков тысяч новых миллионеров, и разнобой мешал воротилам бизнеса упорядочить управление возникающим гигантским мировым “предприятием”. Теперь разорялись тысячи мелких банков, но крупные — укреплялись.

 

Под шумок в Европе были аннулированы все американские кредиты. И подданные Его Величества британского короля были извещены, что в результате военной задолженности Соединенным Штатам Америки им придется выплачивать только по годовым процентам государственного долга 350 миллионов фунтов стерлингов. Пожалуй, не меньше, чем предуказывалось бывшему Второму Рейху, ставшему Веймарской республикой безвременно усопшего Ратенау.

 

Англичане в свою очередь также отказывались платить, но даже их отказ не помешал США на одних процентах с займов вернуть свое с лихвой, не считая новоприобретенной доли в европейской экономике.

 

Еще раз напомню, что до Первой мировой войны Соединенные Штаты были крупнейшим мировым должником, а после войны стали единоличным, по сути, мировым кредитором. И если бы Штаты настаивали на выплате всех — на самом деле трижды фактически уже оплаченных — долгов, то Европа просто рухнула бы...

 

Поэтому извлечение сверхприбылей можно было времен но прекратить, тем более что на этом, как сказано, теряла “мелкота”.

 

Начавшись в Америке, кризис пришел и в Европу — в новом мире быть иначе уже не могло. Не затронутой кризисом оказалась одна страна — дерзко низринувшая капитал и созидающая себя сама — Советский Союз.

 

В США в то время у трудящихся масс не было никаких социальных гарантий, зато труд там стоил дорого. Меньшие часовые ставки в Европе компенсировались развитыми социальными институтами, добытыми в многовековой борьбе рабочих мозолей с властью Капитала. Зато европейские магнаты умели ловко изворачиваться. Особо прогремел по Европе странный крах финансового столпа австрийской экономики и австрийских Ротшильдов — банка “Остеррайхише Кредит-Ан-штальт фюр Хэндель унд Гевербэ”. Банковская система Австрии вдруг рассыпалась, как карточный домик, несмотря на заверения Ротшильдов парижских и лондонских, что они-де венским Ротшильдам “помогали”.

 

Банкиры разводили руками, а на удивительное фиаско непотопляемых Ротшильдов пристально смотрели из сосед ней Германии немигающие синие глаза будущего фюрера. В декабре 1933 года парижского Эдуарда Ротшильда предупредили: в случае прихода к власти в Австрии нацисты всерьез возьмутся за расследование дела о банкротстве “Кредит-Ан-штальт”. Соответственно венскому Луису Ротшильду рекомендовали отсидеться на вилле семьи во французских Каннах. И было за что...

 

Дело в том, что незадолго до венского “краха” германский министр иностранных дел Курциус и австрийский вице-канцлер Шибер подписали соглашение о таможенном союзе между Германией и Австрией. Таможенные границы уничтожались, вводились согласованные тарифы и единый таможенный закон. Конечно, это был шаг к аншлюсу, то есть объединению Германии и Австрии, что прямо запрещалось Сен-Жерменским договором от 10 сентября 1919 года, который входил в систему версальских “договоренностей” и грубо нарушал право немецкого народа Австрии на самоопределение.

 

Еще дальше шел Женевский протокол 1922 года, который запрещал даже экономический союз Австрии и Германии.

 

Хотя Курциус и Шибер ссылались на французскую идею об общеевропейском союзе, Франция резко протестовала. Германские и австрийские немцы пригрозили в случае отрицательной западной позиции сближением с СССР. Вот тогда-то французские финансовые круги (то есть Ротшильды) и прекратили сотрудничество с австрийскими банками, испытывавши ми трудности.

 

Англия удовлетворилась заверением Германии, что ее соглашение с Австрией вызвано экономическими, а не политически ми причинами. Но спорный вопрос передали в Гаагский третейский суд. И тот 5 сентября принял сторону Франции. Еще бы!

 

Предвидя такой исход, немцы обеих стран еще до решения суда заявили об отказе от соглашения. Ротшильды победили.

 

Что касается Америки, то вот как изменялась по годам сумма выплаченных дивидендов, если уровень 1925-го года принять за 100%: в 1928 — 157%; в 1929 - 198%; в 1930 - 224%.

 

Производство в США падало, а доходы американских рантье росли. В разгар “кризиса” они немного упали: в 1931 году — до 214%, а в 1932 - до 182-х.

 

Да, обделывать ловкие дела в “добром Новом свете” научились... И можно было бы сказать, что хорошо организованным “кризисом” окончательно завершилась история о Первой Военной Сверхприбыли.

 

ТЁМНАЯ СТОРОНА АМЕРИКИ

 

страна люди 11 сентября 2001 интервенции развал СССР США и Россия фотогалереи
  "культура" Запада библиотека ссылки карта сайта гостевая книга

 

Начало сайта